конспект лекций, вопросы к экзамену

Романы-трагедии Достоевского в оценке Вяч.Иванова

«Серебряный век» — эпоха русского художественного и религиозно-философского Ренессанса конца XIX—начала X X в. — сыграл исключительную роль в истории осознания роли Достоевского в истории русской культуры и всей человеческой мысли. По­ явившиеся в это время работы о Достоевском Иннокентия Аннен- ского, Д. С. Мережковского, А. Л. Волынского, В. В. Розанова, Л. Шестова, С. Н. Булгакова, Вяч. И. Иванова, Н. А. Бердяева, высказывания о нем А. А. Блока и Андрея Белого стали в истории русской культуры новым этапом в осмыслении творчества Досто­ евского по отношению к эпохе Белинского, Добролюбова, Писарева, Михайловского (и даже Вл. С. Соловьева, который, несмотря на то большое влияние, которое он оказал на русскую поэзию и философию начала X X в., все же смотрел на творчество Достоев­ ского глазами человека скорее XIX, чем X X столетия.

Не случай­ными с этой точки зрения представляются оценка Вл. Соловьевым диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности» как «первого шага к положительной эстетике», его отрицание высшего философского и религиозного смысла поэзии Пушкина и ядовитые, насмешливые пародии на стихи ранних пред­ ставителей русского символизма). Но наиболее глубокими и плодотворными среди трудов о До­ стоевском, созданных в эту новую эпоху, являются, без сомнения, посвященные ему работы Вячеслава Иванова (1866—1949).

В известном смысле можно с полным основанием сказать, что в работах о Достоевском В. И. Иванова содержатся зачатки едва ли не всего того, что было высказано наукой о Достоевском в X X в. учеными всего мира. Вячеслав Иванов углубленно занимался Достоевским на протя­ жении почти всей жизни. В 1908 г. он посвятил ему ряд страниц в статье о пушкинских «Цыганах» в т. II знаменитого Собрания сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова. Ряд замечаний о Достоевском содержат статьи и очерки в сборнике «По звездам» (СПб., 1909). В 1916 г. в издательстве «Мусагет» вышел сборник «Борозды и межи», в который вошли статья «Достоевский и роман- трагедия» — публичная лекция, впервые напечатанная в «Русской мысли» (1911, № 5—6), и приложение к ней —экскурс «Основной миф в романе „Бесы"» (1914). Наконец, в сборнике статей «Родное и вселенское» (М., 1918) опубликована замечательная статья В. Ива­ нова «Лик и личины России (к исследованию идеологии Достоев­ ского)» (1917). В 1932 г. эти статьи В. Иванова о Достоевском в существенно переработанном и дополненном виде вошли в завер­ шенную в Париже в 1931 г. и изданную на немецком языке его монографию «Достоевский. «Достоевский кажется мне наиболее живым из всех от нас ушедших богатырей духа» —этими словами Вяч. Иванов начал в 1911 г. свою лекцию «Достоевский и роман-трагедия». «Он жив среди нас, потому что от него и через него все, чем мы живем — и наш свет и наше подполье. Он великий зачинатель и предопре- делитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли все было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство

Но Достоевский был, по Вяч. Иванову, не только великим художником-мыпителем, поставившим будущему «вопросы, кото­ рых до него никто не ставил...»,  равно как и не только создателем целой плеяды «беспокойных скитальцев», которые и сегодня «сту­чатся в наши дома в темные и в белые ночи, узнаются на улицах в сомнительных пятнах петербургского тумана и располагаются беседовать с нами в часы бессонницы в нашем собственном под­полье».Вяч. Иванов рассматривает творчество До­стоевского и созданную им форму романа в широком контексте истории античной, западноевропейской и русской культуры — от Гомера и Эсхила до начала X X в. И в то же время самую историю культуры (и литературы как ее части) он неразрывно связывает с историей общества, миологии и религии, которые, в его понимании, обусловливают «принцип миросозерцания» 1 1 художника, а вместе с тем и «принцип формы», определяющий структуру его произве­ дений, их фабулу и сюжет, взаимодействие их персонажей, чело­ веческие черты последних. Все это определяет особую масштабность наблюдений Иванова. И неудивительным представляется поэтому отмеченное выше обстоятельство, что при всем лаконизме уже первой его работы о Достоевском ее основные идеи получили широ­ чайшее хождение в последующей научной литературе о писателе — у нас и за рубежом. Любопытно и то, что мысль Вяч. Иванова о Достоевском — завершителе истории нового европейского романа — и предвосхи­ щении в его творчестве иного цикла литературного развития про­ звучала в годы публикации статьи «Достоевский и роман-трагедия» в журнальном тексте книги Д. Лукача «Теория романа», хотя Лукач в это время не читал по-русски и не мог быть знаком со статьей своего русского единомышленника, предвосхитившего эту его идею на пять лет.

Вводя романы Достоевского в контекст мировой культуры, Вяч. Иванов касается не только родства «романа-трагедии» Достоевского с творчеством Эсхила, Софокла, Данте, но и отмечает влияние на него Руссо, Шиллера, Гофмана, Бальзака и Диккенса, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, а также на близость колорита некоторых его сцен к колориту аналогичных сцен в романах Ж. П. Рихтера. «Новизна положения, занятого со времен Достоевского романом в его литературно-исторических судьбах, заключается (...) в том, что он стал под пером нашего художника трагедией духа», — гласит итоговый вывод Вяч. Иванова, определяющий место Достоевского в истории романа и вместе с тем характеризующий сокровенную суть его «романа-трагедии». В отличие от Вл. Соловьева, считавшего, что в творчестве Достоевского герои располагаются как бы друг подле друга и их душа не претерпевает глубокого внутреннего развития, Вяч. Иванов видит в Достоевском «сильнейшего диалектика», в центре внимания которого метафическое движение духа, «внутреннее перерождение личности»: в каждом романе он проводит своих героев (а вместе с ними и читателя), подобно Данте, «через муки ада и мытарства чистилища до порога обителей Беатриче.. .». 1 Причем при изобра­ жении внутреннего пути катарсического очищения героя для Достоевского «все внутреннее должно быть обнаружено в (...) анти­ номическом действии».

Это действие ведет сначала к «катастрофе- преступлению», а через него к «возродительному душевному про­ цессу» — внутреннему очищению души и сердца в смерти, страдании и искуплении. 1 8 Лично пережитое Достоевским на каторге «насиль­ ственное обезличение» помогло ему «в его тайном деле жертвенного расточения души своей», позволило ему отторгнуться от своего я — и тайну этого отторжения, испытанного им «экстатически», Досто­ евский передал своим героям. Отсюда вытекают не только внут­ ренние, духовно содержательные, но и «формальные особенности творчества» Достоевского: «дикая или тихая исступленность, прису­ щая большинству выводимых Достоевским лиц», «чрезмерное пре­ обладание свойственного трагедии патетического начала (...) над спокойным объективизмом эпоса», «односторонне криминалистиче­ ская постройка романов». Между тем значение Вячеслава Иванова в истолковании Досто­евского состоит именно в том, что, оставаясь верным традиции русского шеллингизма, он стремился уже в первых своих работах о Достоевском связать его художественное видение мира, принципы его мировоззрения и цюрмально-композиционного построения его романов с религаозно-мицэологической подосновой всякого большого искусства — в том числе искусства Достоевского. «В новой истории трагедия почти отрывается от своих религиозных основ, и потому падает», — утверждает Вяч. Иванов, анализируя путь развития евро­ пейской послешекспировской трагедии. Достоевский же, хотя он писал не трагедии, а всего лишь «романы-трагедии», предназначен­ ные для чтения, а не для сцены, возродил мифологическое и религиозное чувство, исконно присущее трагедии как жанру, считал Иванов. Отсюда роль в его романах идей вины и возмездия, веры и неверия, индивидуалистического солипсизма и переживания лич­ности другого человека как своей собственной личности, приводящее Достоевского не только к утверждению филосоцэско-художественного принципа «ты еси», но и к признанию «абсолютной реальности Бога», а также «вековечной» личности Христа. «Эмпирическое пре­ ступление» героя в романах Достоевского есть лишь внешнее вы­ ражение «преступления метафизического»: отпадения души человека от Бога, борьбы с ним и мистического возвращения к нему. 2 6 Отсюда проистекает необычное для позитивистски настроенной науки конца XIX в. стремление Вяч. Иванова отыскать в романах Достоевского рудименты древнего миологического мировоззрения. Эта тенденция Вяч. Иванова проявилась отчетливо уже в статье «Достоевский и роман-трагедия» и сопровождающем ее публикацию А главные поло­жения работ Иванова — об обусловленности свойственного писателю «принципа формы» трагической природой его миросозерцания, о связи роли «преступления-катастрофы» в фабульном движении его романов с метафизической проблемой взаимоотношения человека и мира, Добра и Зла и о просветляющем, катарсическом характере свойственного Достоевскому (несмотря на его «жестокий талант») проникновения в душу каждого из его героев, признания за ними права на внутреннюю свободу в их богоборческих искушениях и вместе с тем способности победить эти искушения экстатической отдачей себя миру благодаря утверждению по отношению к другому человеку формулы «ты еси» (означающей вместе с освобождением от мук индивидуализма приятие высшей божественной правды), сохраняет свое значение также и сегодня для нашего понимания природы реализма великого русского писателя, основной чертой которого он сам считал проникновение во все — и темные, и свет­ лые—«глубины души человеческой»

21.09.2018; 08:00
просмотров: 186